Творческий союз "МОСТ"

Романс «В плену грез»

Геннадий — Fri, 08 Aug 2014 22:00:58 GMT

Скажите мне: «ну, в чем я виноват?»
Быть может в том, что снова сердцем молод.
При встрече, ваш ловлю чудесный взгляд
И чувствую в крови то жар, то холод.

Взволнованный к вам робко подхожу,
В плену мечты, под вашим обаяньем,
Смущаюсь так, что слов не нахожу,
Как пригласить на первое свиданье.

Как трудно и напрасно говорить
Вам о любви, пусть лестными словами,
Но, вы не в силах чувство запретить,
И видеть вас, и восхищаться вами.

Я вам прощаю муки многих дней
Лишь за очей небесное сиянье,
За пламенный огонь в груди моей,
За вашу нежность и очарованье.

Не смею беспокоить ваш покой
И обращаться с горькими мольбами.
Все решено заранее судьбой.
И дай вам бог, чтоб счастье было с вами!

Отрывок из романа «Тайна Утреннего света» стр. 50.

Талгар — Fri, 11 Jul 2014 03:56:31 GMT

В половине пятого, вечернего часа, Пётр Петрович вышел из дома, спрятав, однако, до времени начала встречи, под старым, но ещё вполне приличным плащом роскошный костюм, подаренный Леоном. Перед уходом он, заглянув в зеркало, поразился перемене облика неудачливого писателя на образ уверенного в себе джентльмена, нездешнего происхождения, будто бы не только одежда, но и он сам прибыл из-за семи морей для того, чтобы удивить местную публику своим временным присутствием. Но и под новой, изысканной одеждой билось доброе, страдающее от невысказанности и непонимания, сердце, горела жаждой воскрешения в творчестве и общении душа, и когда у ворот его дома остановился прибывший за ним автомобиль, он, вдруг, понял, что ему дан шанс и должно употребить этот случай, чтобы выйти победителем в схватке за читательский интерес и самому убедиться в надобности своих опубликованных и будущих произведений.
Здание издательства «Христофор Колумб» полыхало яркими огнями, широко раздвигая осенние ранние сумерки. Асфальтированную площадку перед входом облепили легковые машины разных мастей и размеров. «Что это за народ такой прикатил? Такие авто не всякому по карману», - подумал Царёв и не зря.
У гардероба его встретил швейцар в ливрее с галунами, забрал плащ и, махнув пушистой щёткой по плечам, проводил и отворил двери в зал торжеств. И когда будущий триумфатор вошёл, то сразу понял, что здесь состоится праздник по какому-то другому поводу, а он служит лишь некоей причиной этого собрания людей.
В большом, ярко освещённом зале стояли столы, накрытые на четыре, шесть и более персон, а за ними сидели расфранчённые, с умопомрачительными причёсками дамы с кавалерами, не уступающими им в желании блеснуть одеждой, лысиной на голове, золотом очков и побрякушками на руках. Он, было, замешкался, желая определиться в этом обществе, но его тут же препроводили на сцену, где редактор издательства, казавшийся ещё более обугленным в белоснежной рубашке и светлом фраке, пожал ему руку и начал призывать публику к вниманию.
Пётр Петрович огляделся, но за ближними к сцене столами не заметил знакомых лиц, и только в дальней стороне зала ему махали руки людей, трудно узнаваемых даже в ярком свете. Но вот у середины зала, у стены, поднялась богатырского сложения фигура человека и приветственно подняла руку. Царёв узнал поэта Никитина и тут же успокоился:
- Не все чужие и свои пришли. Поддержат, если что, - пронеслось в голове, но от чего и зачем его нужно будет защищать, он не представлял.
Пока издатель делал представление книги и автора, а у него оказался голос оратора и талант конферансье, Царёв приходил в себя от первого впечатления своей ненужности на этом празднике и озирался, желая найти людей и предметы, свидетельствующие об обратном. Взгляд его упёрся в постамент, на котором возвышался большущий макет его книги, в развернутом виде, красочной обложкой обернутый в зал, к зрителям. Редактор «Колумба» заливался соловьём, сыпал шутками, возбуждая интерес присутствующих к происходящему на сцене, и в первую очередь к персоне Петра Петровича. Но необычность явления такого масштаба в своей жизни заставляли писателя искать и другие признаки внимания личного характера. И он, казалось, находил их в макете изданного произведения, взмахах рук, улыбках на лицах, словах редактора и уже ждал начала своего общения с публикой.
Правда, его смутило внимание семи старцев, сидящих за столом прямо у сцены. Все они были одеты в длиннополые кафтаны, распахнутые книзу. Седые бороды густо окаймляли благообразные, еще свежие лица с живыми глазами, головы их прикрывали шапочки из чёрного атласа, похожие на головной убор римского папы. В центре стола, в старинном рогатом подсвечнике горело семь толстых свечей несмотря на яркое электрическое освещение. Совсем не слушая слов выступающего, они говорили между собой, прихлёбывая из бокалов вино и закусывая чёрным виноградом. Разговор явно шёл о виновнике торжества, они обсуждали предмет, часто взглядывая на стоящего в немом ожидании Царёва и даже указывая на него сухими пальцами, вытягивая их из рукавов одежды. Было в их поведении что-то предельно независимое – они пришли сюда не слушать, а обсудить нечто важное для себя. Общество этих довольно нелепо одетых старцев существовало само по себе, отдельно от человеческой суеты и, судя по бородам и средневековым одеяниям, очень давно – может сотни, тысячи лет, возможно, менялось только наполнение кафтанов и ермолок, всё остальное оставалось прежним – мысли, дела, видение мира. «Зачем они то сюда пришли эти мудрецы», - недоумевал автор новоизданной книги. И, вдруг, осознал, что эти старики и есть персона грата, определяющие главенство ролей в высоком нынешнем собрании. И его творчество они рассматривают, как объект, подлежащий достройке до необходимой величины, либо разрушению до основания.
- Это от волнения, - процитировал Царёв себе свои мысли о чудных стариках. – Деды, как деды, может, общество какое-то или сектанты-книгочеи, - и тут же редактор Роман передал ему микрофон.
Многое хотелось высказать Царёву и залу и миру, но поначалу он смешался и, только рассказывая о работе над замыслом романа и его написанием, увлёкся, и речь окрасилась живыми оборотами слов и фразами, достойными самобытного таланта писателя. Он жил в словах, извлекал их из прошлого, вдыхал душу, оживляя этим глаза присутствующих в зале, и когда почувствовал духовную связь с небытием во времени, что осталось на страницах книги, прочёл несколько отрывков прошлых мыслей, изложенных в романе, и удивился, вдруг, услышав аплодисменты, которыми, встав, наградила его речь публика.
Писатель одинок и представляет своё одиночество как некую свободу от чужого присутствия в том пространстве, где он живёт и часто не приемлет внимания незнакомых и даже родных людей к своей жизни и потому боится обсуждения своего творчества более чем невнимания к нему. И теперь хлопотливые звуки бурных оваций так взбудоражили слух похожестью на смех, что он, пожав руку редактору, быстро спустился в зал, пересёк его по диагонали и оказался в кресле за столом между поэтом-другом Никитиным и его сестрой Алевтиной.
За уходом автора со сцены к микрофону потянулись критики с якобы своим особым мнением, редакторы журналов долго и нудно расхваливали свои издания, каждое претендующее на исключительность в мире литературы, команды своих редакций, ежечасно отделяющих зёрна таланта от плевел посредственности под мудрым руководством и неусыпным оком главного, чью справедливость трудно оспорить, если он сам оповещает о том с трибуны. Им пытались задавать вопросы о трудностях, возникающих на пути молодых авторов в период роста, невозможности проникновения на страницы популярных изданий произведений авторов без имени или протекции, но дискуссии не получилось, ответ звучал единственный из всех уст:
- Приходите, поговорим, - что означало, - проходите, у нас свой клуб и свои интересы в нём.
Ничего нового для себя никто не услышал, не узнал, не определился, и потому вскоре все успокоились на достигнутом. И когда на сцене появились дети, одетые в чудные ангельские наряды с крылышками за спиной, публика оживилась, и все глаза устремились на действо в желании отдохновения от напрасных фантазий ожидания нежданного обретения неуловимой славы.
Дети, чьи белые одежды дополнялись золотом кудрей на прелестных головках, пели, танцевали, исчезали за кулисами и возникали вновь в костюмах герцогов, князей, баронов, фрейлин, а то, внезапно перед взором публики вырастали декорации древнего Рима и маленькие гладиаторы сражались короткими мечами на арене Колизея. Спектакль сопровождался изумительной по звучанию музыкой всех народов, соотносительно ко времени происходящих на сцене событий.
Зрители ликовали, забыв обо всём на свете, они упивались радостью зрелища и чародейством маленьких артистов. И вот, запрятав золотые кудри под красные фески, дети танцуют экзотический турецкий танец, но взмах руки дирижера и уже гарем восточного владыки предстаёт перед глазами ошеломлённых зрителей, где наложницы водят вокруг, восседающего на подушках султана, томительный, как любовное ожидание хоровод, и тела их трепещут под тонкими, узорными покрывалами.
Их сменяют – зажигательное, представляющее целую эпоху танца испанского юга – фламенко, печальная еврейская хора у, освещённой рампой, стены плача в Иерусалиме, чинные немецкие пляски на зелёных лугах Баварии, ужасная по замыслу итальянская тарантелла, сопровождаемая переборами гитары, стуком тамбурина и кастаньет.
Надменных, даже в танцах, англосаксов сменяют весёлые шотландцы в клетчатых килтах и тягучие звуки волынок, потом сцена будто бы расширяется, вырастает до размеров планеты, и уже разные народности, в своих национальных костюмах, заполняют всё пространство земного шара и от души веселятся небывалому празднику.
Вдруг всё исчезает, и хор среди бегущих декораций дворцов и каналов, исполняет прекрасную песню венецианских гондольеров, и дети выпускают из рук белых голубей, которые, покружив над залом, взмывают, в открывшийся на потолке проём, прямо к горящим в ночном небе звёздам.
Едва последний голубь улетает в ночь, как потолок нависает над залом огнями хрустальной люстры, исчезает сцена, подождав, однако, покуда дети убегут за кулисы, раздаётся лёгкая инструментальная музыка и публика начинает делиться мнениями, ещё пребывая в душевном неравновесии, и выражая громкий восторг полученных впечатлений от необычайно красивого спектакля.
И только очень наблюдательный зритель заметил, что кулисы, куда скрылись юные артисты, обратились стеной, неотличимой от других стен зала и даже с окном в ночную пустоту.
Но тут появился Леон. Первой из всех, сидящих за столом, его заметила Аля и шепнула Цареву: «Будто снег на голову, этот ваш друг. Не было видно, а тут прямо в центре внимания». Пётр Петрович повернул голову вполоборота и тоже увидел устроителя торжества, в костюме кофейного цвета, белых туфлях, белой бабочкой на чёрной рубашке, идеальным пробором в напомаженных волосах. Его высокая стройная фигура и лицо потомственного аристократа сразу привлекли внимание присутствующих в зале гостей, но он, не внимая взмахам рук и блеску женских глаз, направился к столу семи старцев, присел среди них, как у стола добрых друзей, оставив другим приглашённым право развлекаться, кто как желает и умеет.
К столу, где обосновались друзья героя нынешнего вечера писателя Петра Петровича Царёва – поэт Никитин с сестрой Алевтиной и редактор небольшого литературного альманаха «Камо грядеши» с супругой, началось паломничество любителей автографов с просьбой расписаться на первой странице, уже, невесть где, приобретённой книги. Многие хвалили произведение, ещё только взглянув на обложку, зная заранее, что никогда не прочтут даже авторского вступления к роману. Книга раскупалась, как память о праздничном вечере, своего присутствия на нём, увековеченного автографом самого автора. Так было всегда, везде и всюду – говорились фразы, сменяющие одну пустоту на другую, в этом вакууме пытался вежливо улыбаться автор романа, прочитанного пока лишь только им самим и, может быть, редактором издательства. Настоящий читатель появится позже, а может и вовсе не найтись, как бы ни были пышны церемонии презентации книги.
Выручил Леон, незаметно присевший к столу на приставленный каким-то строгим и неприятным на вид субъектом стул, объявивший очереди, жаждущей росчерка знаменитого пера, чтобы приходили в понедельник, каждой следующей недели в офис редакции, где писатель подарит желающим свою подпись и даст необходимые разъяснения по содержанию произведения. Разочарованные поклонники отстали, и Леон произнёс тост за литературу, а также за ярких представителей этого жанра искусства, с которыми он имеет честь находиться за одним столом. Выпили, но вопросы относительно праздника остались, и Царёв спросил:
- А что здесь делают эти старики, что приветствовали вас первыми?
- Норбоннские старцы? Покрылись мхом в своих средневековых замках, мало показываясь на людях, я и решил пригласить их сюда размяться, и случай представился важный – выход вашей книги. Они хорошо разбираются в литературе, живописи, изделиях из драгоценных камней, а также могут помочь в переводе и издании книги на Западе, - буднично ответил Леон.
- Почему их семеро и все так одинаковы в одежде, да и образом схожи? - допытывался писатель.
- Они занимаются одним делом, долго живут, часто видятся и, видимо, потому похожи даже мыслями, в которых великая забота о будущности мира, упреждение нежелательных событий на планете и достижение прогресса в созидании общемировой системы управления людьми. Такие вот они, наши старцы. Пробудут недолго, познакомятся кое с кем и назад в Европу. А мир наш всегда имел семиполярное расположение. Мышление, созидание и разрушение происходит по тому же принципу. Потому их семеро, и освещают их разум семь свечей светом прозрения древних пророков. Пойдёмте лучше танцевать, - и он через стол подал руку Алевтине. Они заскользили по паркету под звуки аргентинского танго, заполонившие пространство зала жгучей мелодией любовной игры.
- А вы хорошо танцуете, - освоившись в ловких руках Леона, похвалила его легкие, как ветер, и изящные, как статуя Аполлона, движения партнёрша.
- О, если бы вы посетили такое количество балов, приёмов, раутов и всяческих других сборищ человеческого бахвальства, смогли бы кружиться в вальсе с закрытыми глазами, а танго – это просто новомодная скука и не требует особого умения. При дворе несчастной Марии-Антуанетты, погубленной якобинцами, танцы заменили само бытие и полыхали так жарко и ярко, что, увлекшись этой придуманной жизнью, король Людовик проморгал начало революции, а с ней и настоящую жизнь, свою и королевы, - развивал мысль о влиянии танцев на судьбу властителей кавалер и добавил. – И здесь ни при чём возросшее народное самосознание.
- Вы что бывали во дворце Бурбонов? - недоверчиво отпрянула Аля.
- Конечно. Я бывал везде, где богатство и веселье заставляли людей забывать о своем Небесном происхождении, долге и совести. От роскошных торжеств во дворцах царицы Савской, до шабашей большевистских уродов, на вакханалиях древнеримской знати и на церемониальных приёмах китайских мандаринов, на праздниках у хитромудрых византийских басилевсов, на посиделках у турецких султанов, где дымятся кальяны, и воздух одурманен сладким запахом гашиша. Желаете что-то узнать о природе и нравах людей различных эпох, обращайтесь. Только скажу сразу – очень печально такое многознание. Кроме жестокости и страха не остается на земле ничего, что могло бы отвратить помыслы людей к подлому и ужасному. Горстка храбрецов, в разных концах планеты сражается за идеалы Божественного писания, но они все меньше слышимы, а их подвиги уже едва различимы в мире, где царит мерзость разврата, лживость и властолюбие. Белый свет человеческого разума покорён, обращён во тьму и пребудет в оной до конца земных дней. Это говорю Я, - партнёр изящно наклонил даму к паркету.
- Как ваше настоящее имя? - очень всерьёз спросила женщина.
- О, у меня много имён. Разные народы присвоили мне свои звучные названия. Есть имя, которым звал меня Вседержитель в своих чертогах, оно мне дорого и потому меня редко так величают, остальными именами меня наградили люди. Моё самое известное земное имя …, - он наклонился к плечу партнерши, и что-то прошептал, как могло показаться какую-либо нежность, возбуждённую близостью в танце. Однако женщина побледнела, потяжелела в движениях, но партнёр твёрдо держал в объятиях её обмякшее тело и в ритме угасающей мелодии танца, приближался к столу и без всякой угрозы в голосе предупредил:
- Никто не должен знать о нашем разговоре. Пожалейте своих ближних и себя, хотя вы и так ничего не скажете – никто не поверит. А теперь веселитесь и забудьте малые знания, большие откровения ждут впереди, но не вас, - Леон усадил полуживую женщину в кресло, присел сам и предложил налить Алевтине фужер красного вина, так как её немного укачало в танце. Аля опростала большой фужер, до краёв налитый вином, и откинулась на спинку сидения, взгляд её оставался неподвижен и пуст.
Между тем разговор склонился к трудностям издательского дела. Подходившие редакторы жаловались на недостаточное финансирование их изданий, невозможность увеличить объём журналов, платить авторам гонорары, полагая, что организатор пышного, богато оформленного и сервированного (столы ломились от яств и пития) праздника, пожелает помочь им в их высоких стремлениях на благо искусства. На все эти слёзные сетования Леон не ответил ни слова, отвечал на приветствия людей, но никому не подал руки, даже убелённым сединой ветеранам литературоведения, зря они с усилием клонили перед ним негнущиеся спины. Вдруг, он встал и, прощаясь, в двух словах ответил продолжавшим клянчить его милости, нищим пропагандистам искусства:
- Завтра приходите сюда же, вас примет мой зам. Он и решит ваши проблемы.
- Очень вам будем обязаны, - в один голос благодарили редактора.
- Называйте меня другом, не более того. Так же, как обращается ко мне Петр Петрович. За ваш успех, - протянул он руку с наполненным вином бокалом в сторону автора книги, лежащей теперь на каждом столе, среди разграбленных закусок, вилок, ножей, водок, разлитых по скатерти вин и скомканных, грязных салфеток. Царев встал, звякнул бокалом за дружбу и творчество:
- Спасибо, мой друг! Не забуду вашего участия в моей судьбе.
- Моё участие здесь неважно и незримо, но дружба моя вечна, - он пригубил вино. – И нет причин сомневаться в крепости мох дружеских объятий ни до, ни после минувших событий. - Он отошёл в глубь зала и растворился среди гостей и громких разговоров.
Как будто сопровождая уход наблюдателя от сил неизвестных и непознанных, но любимых за щедрость и размашистую неповторимость в создании красивой жизни, появились цыгане, и запела, заплясала вся замученная славословием и злословием толпа, освобождаясь под звуки гитарных всхлипов, от последних наваждений нахождения не в своей жизни. Сидевшая безмолвно Алевтина, вдруг, ухватилась за рукав пиджака Царёва и горячо зашептала прямо в ухо безумные, как показалось герою дня, слова:
- Вам грозит опасность. Нам нужно бежать с этого шабаша. Надо быстрее отсюда уйти. Я должна, должна вас увести, - напуганный поведением сестры, Никитин встал и увёл Алю через двери, ведущие на улицу, но очень скоро вернулся и, наклонившись к другу, сквозь шум цыганской песни-пляски взволнованным голосом прокричал:
- Она не в себе и зовёт тебя. Говорит, что не уйдёт пока не вытащит тебя из этого ада. Я боюсь за неё. Иди к ней Пётр, а что делать решай сам. - Царёв вышел и когда в свете фонаря, среди осенней полуночи увидел лицо Алевтины, где живости вместо, отразился жуткий страх, исказивший милые недавно черты так, что он содрогнулся, поразившись безыскусной перемене образа женщины, за считанные минуты состарившейся даже фигурой, что согбенным изваянием застыла в бледной желтизне дрожащего света. Не на шутку испугавшись, он уже и не думал о возвращении к веселью, остановил отъезжавшую от крыльца машину и, усадив, потерявшую дар речи женщину на заднее сидение, сел рядом и через недолгое время скорой езды, открыл двери своего дома и ввёл, почти занёс Алю и усадил в кресло. Хотел пойти на кухню, согреть чаю, но гостья вцепилась в него мёртвой хваткой и горячо зашептала:
- Прошу вас закройте двери. Никому не открывайте. Он придёт, и тогда мы погибли.
- Да-да – с волнением, проникшим в голос, ставшим, вдруг, хриплым, зашипел. – Конечно, сейчас закрою и двери и окна. Ворота тоже закрою, - он готов был спрятаться, где угодно, только бы не видеть горящих ужасом глаз на бледном, как смерть, лице женщины.
Когда он вернулся, Аля спала, будто заколдованная каким-то пережитым наяву кошмаром, тени которого и теперь бродили по её лицу, вздрагивали на губах и ресницах. Царёв бережно поднял свою неожиданную гостью и перенёс её на диван, уложил, принёс из спальни пушистый плед и, укутав в него спящую женщину, присел в кресло и задумался о причине такого неожиданного поворота в событиях прошедшего вечера. Но усталое сознание отрицало все попытки сомнений в собственном величии, а поведение сестры Никитина он счёл излишней эмоциональной насыщенностью нежной души провинциальной красавицы. Лишь вяло припомнил, что не называл водителю машины, что доставила их домой, своего адреса и ничего не успел заплатить, как она отъехала. «Странно. Может, кто знакомый был за рулём. Ладно, утро вечера мудренее», - ложась в постель, решил Царёв.
Ночью хозяина разбудили неясные звуки движений, происходящих в доме. Казалось, что кто-то бродит по комнатам, ища что-то нужное, но темнота мешает поискам, и ночная тишина выдавала невидимого гостя стуками о предметы, преграждающие путь к цели. Царёв замер, но не от испуга: он как бывалый охотник старался определить точное местонахождение живого объекта, который пытался в слепом пространстве найти выход или вход. Так и не определившись со свойством звуков, доносившихся, как ему показалось, из соседней комнаты, хотя основания для такого вывода были мизерны – сам плохо ориентировался в новом доме, он поднялся, прокрался в чуть видимом лунном свете к выключателю, резко зажёг свет и не увидел ничего, кроме обстановки и спящей на диване женщины.
Не поверил и пошёл к входным дверям и тут явственно услышал, как они захлопнулись. Он выскочил во двор и увидел, как к калитке пронёсся шлейф необычного красного света, обволакивающий тёмную фигуру человека, которая показалась ему знакомой своею лёгкостью движений. Не отворяя ворот, это красно-чёрное видение проникло на улицу, взмыло и исчезло, осветив напоследок пустые кроны деревьев, спящую улицу и дорожку, ведущую к дому. Можно было бы посчитать виденное сном, но тьма, сглотнувшая призрак, окутала голое тело очевидца осенней сыростью и дрожь внезапной прохлады определила явь ночной прогулки. Он вернулся в дом, заново затворив на ключ двери и, улегшись в тепло постели, задумался о происшествии, но не находя причин его совершивших, не смог вести следствие по верному пути и заснул, так ничего и не заподозрив.

г. Талгар.

Яблоки

Талгар — Wed, 02 Jul 2014 04:31:09 GMT

На дворе начиналась осенняя пора, и в доме вкусно пахло свежими яблоками. А сами они – виновники этого замечательного аромата – пламенели красными боками в центре стола, сложенные горкой в большой вазе синего стекла. Но обстановка в доме царила серьёзная, а скорее – печальная. Поводом к тому служил гроб, стоящий рядом со столом, окружённый сидящими на стульях людьми, в котором лежал, упокоившийся от мирских дел мужчина, одетый в добротный, темного цвета костюм и белую рубаху – светлый лицом, чуть скрытым седой бородой. Это его покойное благообразие было настолько естественно, что казалось, прикрытые глаза вот-вот откроются и мужчина улыбнётся, разымет скрещённые руки и скажет что-то недоговорённое, чего все эти печальные люди, как потом окажется, только и ждут услышать. Да и взоры приходящих спервоначалу обращались не к безмятежному лику покойного, а на вазу с краснобокими яблоками и люди высказывались по-своему, но об одном и том же: «Ну, вот, Миша и урожай успел собрать. Есть чем помянуть доброго человека». Когда кто-нибудь вставал от гроба и собирался уходить, то его непременно одаривали яблоками из той самой вазы, стоящей прямо против головы покойного. Делал это молодой человек, высоким лбом и изгибом носа очень напоминающий облик покойного. Раздавая яблоки, он приговаривал: «Берите, берите. Дедушка так велел», - и видно было, как слёзы туманили его чистые, юные глаза. Потом он ненадолго выходил, приносил в корзине яблоки и вновь наполнял ими вазу и никто не успевал увидеть её пустой.
Ворота, как водится, были открыты настежь и, желающие проститься с упокоившимся хозяином дома люди входили и выходили, толпились у крыльца и за оградой, вели разговоры о бренности земной жизни, о человеческой смертной доле, о земных делах и памяти о них. А память о созидательных трудах покойного находилась рядом, радовала ветвистыми деревьями с добром ухоженного сада, что слегка шумел ещё зелёною листвою, встречая приходящих людей, но тут же затихал, как бы в печали, вспоминая об утомившихся, всегда заботливых хозяйских руках. Одни деревья шелестели уже пустыми ветвями, другие же гнулись под тяжестью поздних, ещё ждущих своего времени созревания плодов. Они были красивы эти растения, посаженные здесь маленькими саженцами, взросшие и теперь приносящие плоды человеку, который своей заботой и любовью даровал им жизнь на земле. Что же будет теперь с вами жители этой чудесной части земли, где весною бушует разноцветное море цветущего сада, а осенью наливаются живительным соком райские плоды труда природы и человека? А что может случиться с садом после ухода доброго хозяина? Без заботы и труда всё вокруг дичает – и люди и деревья.
Конечно, непросто взять и покинуть мир, где живёт твоя забота о каком-нибудь хорошем деле, но кто-то должен перенять, подхватить дело из ослабевших рук и тогда продолжится на земле праздник цветения и плодоношения и смерть не покажется концом света. Об этом случае и говорили люди, пришедшие проститься. Хозяин и при жизни не отказывал людям в плодах своего труда, и теперь внук его изо всех сил старался исполнить волю деда и наделял яблоками всех, кто заходил в осиротевший дом. Вот и говорили, что внук готов продолжить заботу о дедовом наследии. Воспитан на труде в саду, знает, как надобно ухаживать за деревом, да, и любит это дело – вместе с дедом с малолетства живёт, а значит, будет у яблонь и груш заботник и хозяин. А посему саду этому цвесть из года в год. Говорилось о том по-доброму, по-человечески.
Осень уже заметно вкрадывалась в природу, меняя краски, волнительным цветом увядания прощалась с летом. Таким осенним тёплым днём и наступил день похорон. Людей собралось много, вынесли гроб с телом покойного, установили во дворе, чтобы проститься, всплакнули родные, целуя холодный лоб усопшего, но вот гроб подняли и понесли к воротам, чтобы погрузить в машину. И тут случилось нечто, что запало в души и сердца людей, как порыв чувства необычайной любви и преданности деревьев своему хозяину. Только приподняли мужики на плечи гроб с телом покойного, как, вдруг, поднялся ветер, листва полетела под ноги, и устелила собою двор, путь к воротам и дно открытого кузова машины, и сразу стало тихо, и только шорох под ногами падших листьев напоминал изумлённым людям о необычности произошедшего случая. Затихли голоса людей, и будто откуда-то издали послышалось: «Говорят бездушное дерево, а тоже прощается по-своему. Листве-то ещё и падать время не приспело, а вот ведь, будто слезой прошибло. Господи, мир-то воистину Твоею любовью устроен».
Талгар.

Романс о талисмане

Геннадий — Thu, 06 Feb 2014 22:53:52 GMT

Я годы жил с одной надеждой
Увидеть ваш небесный взгляд
И к вашей нежности, как прежде,
На миг коснуться был бы рад.

Вдали от вас душа тоскует.
Святыми чувствами полна.
То замирает, то бушует,
Как океанская волна.

Через пространство между нами
Являлись вы не раз ко мне,
Как призрак, скрытый облаками,
И исчезающий во мгле.

На всех морях ваш образ милый,
В жестокий шторм или туман,
Любви божественною силой,
Хранил от бед, как талисман.

Благодарю, что лунным светом
Вы освещали путь морской,
Чтобы однажды на рассвете,
Вернулись моряки домой.

C меня хватит!

3674721 — Mon, 27 Jan 2014 17:22:15 GMT

С М Е Н Я Х В А Т И Т !

Всё! Больше не могу!
Я вздрагиваю, когда слышу про кишечные палочки, которые где-то постоянно находит Онищенко. У меня аллергия на красивые украинские фамилии Мутко, Тимошенко и Фурсенко с его ЕГЭ. Меня тошнит, когда произносят красивую белорусскую фамилию Лукашенко. От фамилии Навальный у меня сдают нервы, а от его должности «лидер оппозиции» сдаёт всё остальное. Если у них такой лидер, то кто всё остальное?.. Мне от фамилии Чичваркин так плохо не было. Когда слышу про очередной сексуальный скандал в США между 99-летним политиком и 16-летней чернокожей горничной, я бегу в аптеку за успокоительным, хотя раньше тихо завидовал. Фраза «Техосмотр надо отменить и сделать прозрачным» вгоняет меня в ступор, а слово «омбудсмен» преследует по ночам. Украинский долг за поставки газа уже не смешит, а наше падающее космическое имущество провоцирует вспышку сексуального бессилия. Кстати - реклама средств от сексуального бессилия борется с этим бессилием лучше самих средств. Посмотрел – и сразу захотелось режиссёра рекламы поймать и… отблагодарить, одним словом.
А вот когда слышу про честные и открытые выборы, никого благодарить не хочется. Хочется выть на луну, но луны не видно. Вместо неё висит растяжка про певца Стаса Михайлова, а на него хочется не выть. Его хочется тихо утопить, причём во время концерта. А остальные «звёзды»… Они ведь не только поют и пляшут, они ещё женятся и разводятся, рожают где-то от кого-то детей, крестят их в прямом эфире на НТВ, потом снова разводятся и снова женятся. И мелькают, мелькают, мелькают… Глаза устали. Глаза не хотят их видеть ни на сцене, ни в телевизоре. Вот на зоне я б на них посмотрел. Вместе с их продюсерами. Представляете, какая радость заключённым, такой цветник к ним подсадят, все в стразах, в перьях, в мехах, с макияжем и с гламурными татуировками… Это я, извините, про мужскую часть эстрады.
Вот от Собчак, кстати, глаза не устали. Привыкли, видимо. И желудок привык, в смысле, что уже не тошнит. Рвёт сразу. Вчера вот два раза наткнулся на неё в телевизоре - еле успел до унитаза добежать. Меня так от вида парикмахера Зверева без грима не рвало, как от вида Собчак в гриме.
Совершенно надоел Басков. Очень надоел Якубович. Совсем надоел Цекало. Волочкова мерещится за каждым углом. Из-за Урганта разлюбил евреев. Из-за Киркорова – болгар. Из-за Галкина – людей. Если встречу на улице Петросяна – убью. Докторов со всех каналов буду лечить от всех болезней и до самой смерти. Малахова сначала буду лечить до самой смерти, а потом ещё и убью, для полной гарантии. Заодно с художником, забыл фамилию, но он везде и каждый день. Дайте ему карандаш, пусть он что-нибудь нарисует! Может, он уже не умеет!
Когда слышу, как поёт Анна Семенович, у меня заклинивает мозг. Когда её вижу, атрофируются мышцы, хотя у многих наоборот. А у меня ещё со времён Жанны Фриске правая рука парализована! Только начал отходить, пиво смог впервые за пять лет сам открыть – бац! Чья-то свадьба! Кто эти молодожёны? Почему мне про них сначала в восемь утра сказали, потом в полдевятого, потом в девять и так до вечера? По всем каналам, даже по «Евроспорту»! А я там был единственным российским зрителем чемпионата Новой Зеландии по кёрлингу! Я его три часа смотрел, думал, что это такая долгая реклама половых щёток! А мне про этих непонятных молодых… Я после свадьбы Джигурды весь седой стал, они меня добить хотят своими свадьбами… И телефон звонит: «Какую программу вы сейчас смотрите?» Уже никакую! Я выбросил телевизор после «Секса с Анфисой Чеховой»! Мне успокоительное перестало помогать!
А они дальше спрашивают: «Если б выборы были сегодня, за кого бы вы голосовали?» Милые мои, я уже пятьдесят лет голосую только за себя! И у меня в квартире, кстати, порядок, и коррупции с полицией нет, и душ бы работал, если б его не чинили ребята из «Единой России». Обещали доделать завтра, их выбрали, им не до меня. Так что мыться хожу к соседке. От неё же узнаю день недели, погоду и последние новости про Ходорковского. Я ей устал говорить - мне всё равно, где он сидит, как и с кем! И сколько денег у него осталось, мне наплевать, потому что мне он всё равно ни копейки не отдаст, хотя и должен. У меня уже микроинсульт, а соседка в спину: «ЮКОС! МЕНАТЕП! Узники совести!» А муж её, узник печени, мне сто рублей должен. У Ходорковского и занимай, если ты его фанат! Или у этого… узника другого органа… который «Ё-мобиль» придумал…
А вот от слова «Сочи» у меня даже не микроинсульт, а обширный инфаркт. Ребята, я не получил ни одного строительного подряда, недвижимости у меня там, к сожалению, нет, мне эти ваши Сочи… Знаете, где находится центр композиции статуи Давида? Вот туда и идите вместе с вашими Сочами! К тому же, как я понял, ни Кабаевой, ни Хоркиной там не будет. Так бы они на саночках с горки скатились – всё, две медали есть. Уже лучше, чем в Думе сидеть с умным видом, который у них, кстати, не очень получается.
И последнее – оградите меня от российского футбола! Пусть они бегают, пусть думают, что играют в футбол, пусть их дрессирует хоть Капелло, хоть Куклачёв, но без меня. Хотя кто меня оградит… Самому ограждаться надо, уезжать. В самый дальний закуток страны, где телепрограммы плохо ловятся, а комары хорошо. Потому что телепрограмм там мало, а комаров, как звёзд в шоу-бизнесе. И вот я каждому комару имя дам и… Первого назову… Нет, пусть это останется тайной, а то другие обидятся, почему они не первые.
А здесь я не могу больше, я здесь кого-нибудь покусаю. Бабкину, например, с её дикими хороводами, или вечного Лещенко с вечным Винокуром… А там, в дальнем закутке страны – тишина, птички, травка зелёная, реки чистые, люди доброжелательные… Им же персонажи типа Ёлок, Слав, Максимов и Ваенг на ночь глядя песен в ухо не орут…
Так что – прощайте! Удачи вам, господа и напоследок совет – не смотрите перед ужином российские телепроекты, телесериалы и – Боже упаси!- теленовости. Уж лучше почитайте старых советских газет…

Илья Криштул

Пушкин в Одессе

Геннадий — Mon, 27 Jan 2014 14:05:06 GMT

«И с каждой осенью я расцветаю вновь»,
Не в Болдино, а в солнечной Пальмире,
Где к гражданам ее испытывал любовь.
И с первых дней считал своим кумиром.

Мне нравился город – обитель свободы,
Наполненный запахом трав и цветов,
Лежащий у моря, как дар от природы,
И вид живописный одесских садов.

Здесь дни проводил в беззаботном веселье.
Пил кофе турецкое, трубку курил.
Влюблялся в красавиц. От них, без сомненья,
Не раз возгорал африканский мой пыл.

Когда же вступает в права вечер синий,
И веет морскою прохладой порой,
Спешил я с друзьями послушать Россини
В театр, наслаждаться волшебной игрой.

Вот полночь. Исчезла дневная завеса.
Мой путь, в одиночестве, к дому лежит.
На улицах пусто. Заснула Одесса,
Лишь слышно, как Черное море шумит».

Ода Виктору Власову

Недопушкин — Sun, 16 Dec 2012 13:34:20 GMT

Стихи, пришедшие во сне

после 5 часов чтения романа «Последний рассвет»

Наш Витя – самых скверных правил:

Когда не в шутку занемог,

Бояться всех себя заставил

И лучше выдумать не мог.

Его пример – другим наука.

Но, Боже мой, какая мука

Читать всю ночь его роман

И знать, что это все – обман!

Язык – то яма, то канава,

Мысль – то налево, то направо,

Но, что хочу сказать еще, –

Все вместе это хорошо!

Не бросить Виктора на свалку:

Японцев, если честно, жалко.

Пока исполнен Власов сил,

Вовек им не видать Курил!

России не скатиться в яму,

Ведь Власов жаждет перемен,

И вот – на склонах Фудзиямы

Произрастает русский хрен!

А.С.Недопушкин